Роднее ребёнка ведь нет никого. Рассказ мамы трансгендерной женщины

Для родственников, друзей и половинок.

Роднее ребёнка ведь нет никого. Рассказ мамы трансгендерной женщины

Непрочитанное сообщение Татьяна – 8 августа 2020 в 23:47

Роднее ребёнка ведь нет никого
Мама трансгендерной женщины — о чувстве вины, поддержке дочери во время операции и о том, как захотела танцевать после визита к психотерапевту



Меня зовут Нина Ивановна, мне 73 года, я из Санкт-Петербурга. Я — мама трансгендерной женщины Кати, ей 38 лет.

Сейчас я занимаюсь только собой, чтобы не быть в тягость своим детям. И хожу на фитнес, чтобы поменьше ходить к врачам. Я всю жизнь работала в медицине, но не с людьми, а с особо опасными инфекциями: чума, холера, сибирская язва. Вот сейчас по телевизору показывают костюмы противочумные на врачах, у нас таких не было.

Мы работали в Туркмении, в Узбекистане. Три месяца весной, три месяца осенью. Из-за графика и опасности у меня долго не было детей в первом браке. Мы с мужем расстались. Только в 36 лет, во втором браке, я начала рожать, потому что такая у нас была работа — как на военном положении. Где чума и холера, туда нас посылали.

У нас с мужем было двое мальчишек с разницей всего в год и десять месяцев. И я радовалась этой разнице, потому что они были одинаковые абсолютно и интересы были одинаковые. Но я замечала, что Кате нужно всё время уединение, а жили мы в 14-метровой комнате в коммунальной квартире. Если задним числом всё это отматывать, то, конечно, я думаю, что она была скрытной. Я считала, что она всё время выделялась, ей нужна была отдельная комната. И я считала себя виноватой, потому что не могла предоставить ей это.


Теперь я Катя
Мы всё время занимались детьми, их развитием. Мне всё хотелось раньше времени

Когда Катюша выбрала специальность химика, я ездила с ней на олимпиады, потому что преподавателей не хватало. Я с ней была, потому что в 50 лет ушла на пенсию и больше нигде не работала. А сейчас я смотрю, как они (Катя и Тимур, младший брат Кати) проводят время со своими детьми, и понимаю, что мало с ними общалась. Я выполняла всё время что надо, делала что надо: образование давать, водить в кружки.

Катя сделала каминг-аут уже в 33 года. Я сейчас понимаю — это лучше, чем когда дети признаются в пятнадцать. Катя спросила: «А что бы ты делала, если бы я в 15 к тебе пришла?» Наверное, в церковь бы свела и искала, как ещё поступить. И мучилась бы, и страдала от того, что не могу помочь ребёнку. В таком возрасте ещё нет аргументации, ещё сами дети не поняли, что с ними происходит. Их сегодня привлекают мальчики, завтра привлекают девочки. Они в себе ещё не разобрались и с этим идут к родителям, а родители за них пока отвечают. И что они вынуждены делать? Вести к врачам? К каким врачам? Психиатрия в те годы была ужасного уровня.

Поэтому, когда ей было тридцать три, я восприняла её решение как выбор самостоятельного человека.

Она для меня уже была авторитетом, имела всё. Но был шок: у неё семья, дети. Был мужчиной, и вдруг такой поворот

В браке Катя была с семнадцати лет. Они с бывшей женой вместе учились в гимназии, потом в университете пять лет. Такой, школьный, брак. А в какой-то момент Ольга, бывшая жена, сказала: «Мне нужен статус свободной женщины», — вот и всё. Они жили вместе до операции Кати по смене пола.

Помню, она пришла в гости, и я заметила у нее маленькие тёмненькие серёжки в ушах. Она всегда была так безразлична к своей внешности, что я удивилась таким переменам. У нее не были никогда проколоты уши, и я поинтересовалась: «Что это такое?» Отрастила волосы, с маникюром пришла, кстати… Но так как она грызла ногти раньше, то я обрадовалась. Думаю: «О, уже хорошо». И она сказала: «Мама, я женщина, зовут меня теперь Катя».


Сопли и слёзы
Сначала вопросы задавать на эту тему я боялась. А вдруг это влияние какой-то другой женщины?

Мало ли чего я не знаю? А раз я не знаю, значит, мне не хотят говорить. Она сказала, что точно решила переходить ещё в 25 лет. Но мне сообщила об этом только в 33. Я спросила: «А чего ты ждала?». Папа болел у нас, у него была опухоль мозга, и мы уже знали, что скоро будет конец. Я говорю: «Ты что, ожидала конца отца?» Она говорит: «Нет, я больше не была уверена, что ты примешь». Отца не стало, когда ей ещё тридцати не было.

Когда она мне сказала… Я пришла утром к ней на следующий день и спросила: «Я в чём-то виновата?» Я чётко почувствовала за ту ночь, что в чём-то виновата, раз ребёнок мучился. Вот почему-то больше всего меня это по сердцу стукнуло, что ребёнок в одиночестве решал эту проблему, не доверив родителям.

Как я могла не заметить мучения? Чем-то я была занята. И я действительно мало со своими детьми беседовала. Только так, по учёбе, по еде

Вот это всё анализировала, делала выводы. Прокручивала всю жизнь — и свою, и её. Это всё непросто воспринять сразу. Всё это было через сопли, через слёзы.

Катя мне стала мне объяснять, что я ни в чем не виновата, что это природа. И рассказала про психотерапевта Исаева, посоветовала сходить к нему. Я пошла буквально узнать, кто теперь Катя, уже от него. Серьёзно это или не серьёзно, что это, патология — не патология, норма — не норма. Я почувствовала, что это настоящий психотерапевт, правильный и понимающий человек. Я уже не помню, что он мне говорил. Но я выговорилась со слезами и соплями настолько, что вышла от него, и мне хотелось танцевать.

Потом мы и с бывшей женой Кати обсуждали этот вопрос, как она всё восприняла. Ей тоже непросто: они хотели троих детей. А открылась ей Катя, когда жена уже была беременна вторым ребёнком. Она на чём-то Катю поймала: нашла какие-то платья и лифчики. И я поэтому пошла к ней — узнать, как она это воспринимает. Они сохранили хорошие отношения. Стали много обсуждать, какое у нас общество, потому что выжить в нашем обществе — вот что самое тяжёлое.


Никого роднее
Я потеряла свой круг общения. Это были друзья нашей семьи, мои подруги, школьные и институтские друзья мужа и их жёны

Видимо, друзья с жёнами всё это перетёрли и перестали меня к себе приглашать. Вижу свои ошибки — я вешала на них свои переживания. Но что значит «вешала»? Я не собиралась скрывать. Раз я приняла, то не надо скрывать.

Они не хотят в этом разбираться и поставили на мне крест, как на человеке из другого мира. Потому что и вопросов не очень много задавали, и до сих пор не хотят об этом слышать. Знаете, обычно, что нас интересует, когда мы собираемся за столом: как дети? А тут все вопросы исчезли. И я теперь говорю детям, которых родители не приняли: «Не приняли почему? Потому что стыдно кому-нибудь сказать, боятся потерять». А родителям говорю: «А чего вы боитесь? Роднее ребёнка ведь нет никого». Ну, потеряла я пару друзей, и что? А кого-то я не потеряла — кто понял меня как мать. Но я не представляю, как можно не принять своего ребёнка. А другие не представляют, как можно принять…

Я переживаю, что сестра, которая старше меня на четыре года, в своём 77-летнем возрасте до сих пор не принимает Катю. Я думала: «Ну, живёт в Венгрии с 28 лет, более современный человек, чем я, наверное, знает больше меня». Но она ни в какую не восприняла, причём таким грязным языком о Кате до сих пор говорит — это что-то страшное. Когда она приехала, Катя сидела перед ней в декольте, с накрашенными губами. Но сестра считала нужным называть Катю Артёмом. Она вышла из квартиры в слезах. Причём за руль села. И я до сих пор себя ругаю, что не вышла к ней, а осталась с сестрой. Мне надо было, конечно, идти к Кате, и я потом переживала, как она за рулём со слезами на глазах доедет.

У меня было много вопросов: «Это с сегодняшнего дня? Это на всю жизнь? Как Катя решит свою судьбу дальше?» К кому идти?

Ты идёшь с болью к кому-нибудь из своего окружения, моего же возраста. Сокурсники мужа, друзья. А им этого не понять и им это неинтересно. Ты этого не понимаешь, потому что у тебя боль, и ты перекладываешь её на всех окружающих.

Катя рассказала мне про «Выход», и про «Т-Действие», и про родительский клуб «Выхода». Посоветовала пойти к ним, потому что понимала, что психологически мне было очень тяжело. В родительском клубе мы, прежде всего, узнаём друг-друга. У кого какие были каминг-ауты, кто как перенёс. Многие заканчивали психиатрическими клиниками, потому что у них девочки-лесбиянки. Очень много девочек-лесбиянок приходят в клуб. Они уделяют нам, родителям, внимание. Однажды свозили нас на природу, на шашлыки. Мне они так понравились! Было видно, что они как женщины уже всё перепробовали. У них были мужья и дети — а потом они нашли друг друга. И им так хорошо, им так комфортно друг с другом.

Мы образовываемся. Там (в комьюнити-центре «Выхода», где обычно собирается родительский клуб) очень много книг, с нами работают психологи, мы участвуем в фестивале «Бок о бок». Чаще всего переживаем за личную жизнь своих детей. Геи они или лесбиянки, но не все находят себе пару. Им это сделать ещё труднее, чем всем остальным, хотя они так не считают. При этом мы успокоились за своих детей, потому что видим — они комфортно чувствуют себя в ЛГБТ-сообществе, устраивают вечера и спектакли.

Каждый год во время фестиваля у нас шикарные праздники. На торжественную часть приходят представители посольств Норвегии, Голландии, Дании. Во время торжественной части мы видим, какие все ребята талантливые: кто-то играет на рояле, кто-то на скрипке. В общем, таким образом убеждают нас, родителей, что коль их при природа такова, то их надо поддерживать. Им и так несладко в нашем обществе.


Между двух огней
Боль во мне есть до сих пор, потому что Катя живёт не той жизнью, которую мы для неё хотели как родители

Мы всё для этого делали. И квартиру, и образование дали. Но чем можно себя успокоить? Что у всех существуют разводы? Катя мне так и сказала: «И ты была два раза замужем, и сестра твоя была два раза замужем. В чём трагедия?» И я думаю: «Господи! Не наркоманка, и слава богу! Не пьяница — тоже! Могла в студенческие годы спиться. Но получилось — вот так. И это уже её проблемы, и она их как-то решает». А то, что она стала Катей, этому я могу только сочувствовать, потому что очень трудно быть женщиной. Всё равно большую часть жизни она была мужчиной и делала из себя мужчину, даже штангу мотала. И жену «обслуживала» как мужчина, и детей делала.

Я боялась ей сказать про её вкус в одежде. Видела то, что мне не нравилось, но боялась, потому что понимала, как ей непросто. Переход — это очень сложно

Я участвовала в её жизни, я начала ходить на мероприятия (посвященные ЛГБТ-тематике), вот этим я могла её поддержать, больше ничем. Я была с ней всё время. Поменьше старалась говорить, потому что боялась. И с родом два года путалась. Она мне не дала ни минуты привыкнуть. А как я могу в таком возрасте сразу привыкнуть? Было два сына, а теперь сын и дочь. И сейчас я только стала называть её дочерью, но без удовольствия.

Из-за операции тоже переживала. Потому что Тимур, сын, говорил: «Господи, ну это вообще уже. Самое дорогое, что есть, отрезать». Я же между двух огней. Потому что его я тоже понимаю как мать. Он женат, у него трое детей, один красивее другого, две девочки. Сейчас родили сына. Но они и четвёртого хотят, чтобы у сына был братик. У Тимура в семье тоже сломалось что-то. Они девочек одевают только в платья, только в розовое. А родив мальчика, решили, что девочки могут сделать его девочкой, и ему нужен братик. И у них такая установка, что, не дай бог, это передаётся по наследству.

Может быть, жена так рассуждают, может — родители жены. Они все там в соцсетях роются, а у Кати громкая фамилия — Мессорош. И Катю обидело, что Тимур ей сказал: «Поменяла имя, могла бы поменять и фамилию. Потому что слишком громкая фамилия, это может на моей карьере отразиться». Катя запомнила, и всё — теперь они не идут друг другу навстречу. Я всё Тимуру объясняю, а он не хочет даже познать этот мир. Но чувствую, что его совесть мучает. Он через меня передаёт привет. А я говорю: «Не буду передавать привет», — потому что не уверена, что Кате это доставит удовольствие.

Я считаю, что и Катя неправильно поступила. Я ей сказала: «Надо как-то Тимура подготовить». Она сказала: «Я сама». И поехала к ним в гости в женском обличии. До сих пор считаю, что она совершила огромнейшую ошибку. Для Тимура и его жены этот визит стал неожиданностью. Они очень испугались за детей, что те сейчас увидят Катю, хотя дети понятия не имели, кто такая Катя, и что это на самом деле Артём, дети всё по-другому воспринимают… А Тимур с супругой восприняли это как извращение. И с тех пор общаются через меня. Уже четыре года с тех пор прошло.

Я не могу уже в таком возрасте настаивать, чтобы они были вместе, чтобы поняли друг друга. Хотя, конечно, переживаю. Меня не станет на белом свете, а они будут одинокими, что ли? Я считаю, надо держаться друг друга.


Повод позвонить
Два месяца Катя была в страшной депрессии и жила не дома, а у своих ЛГБТ-друзей

Как она объяснила — чтобы дети не видели её в таком состоянии. Из-за этого состояния она в конце концов и пошла на операцию.

Во время операции у нас было много общения. Катя мне рассказывала всё до мелочей. А меня и интересовало всё — как она и морально, и физически это перенесла. Она объясняла — как операция проходила, как на английском языке с врачом общаться, как ухаживают, какой у неё режим, куда она ходит, что она увидела, что она ест, как обслуживают её.

Мне казалось, что она была готова быть откровенной со мной, чтобы почувствовать себя женщиной. Меня это даже смутило, и я отошла в сторону

Взрослый человек, что, я пойду в ванную с ней смотреть, как она теперь выглядит? Но я была счастлива, потому что она мне настолько не принадлежала уже очень давно.

Я считала, что у неё проблем становилось больше, поэтому продолжала переживать. Но Катя приехала и говорит: «Не надо за меня переживать, я уже большая девочка. У меня всё хорошо». Я поняла, что у если даже у неё всё будет нехорошо, она мне уже не скажет, пожалеет мой возраст. Она сказала: «Я закалилась, потому что столько всего слышала в свой адрес». Она действительно была на Рен-ТВ и на НТВ — на всех программах по телевидению, где на нее смотрели как на чудовище. Потом Ольга, бывшая жена, сказала: «Хватит. Тебе понравилась уже эта звёздность, а я не хочу, чтобы говорили обо мне и моих детях». На что Катя сказала: «Ты и дети — кусок моей жизни, и я не могу его вычеркнуть».

Сейчас Катя работает химиком в какой-то компании, какие-то учебные пособия они делают. К её трансгендерности там относятся спокойно. В «Т-Действии» — её общественная работа. Она живёт в коммунальной квартире вместе с Олегом, он тоже трансгендерный человек. Они пара. Олег был Еленой, родил двух детей. Сейчас они вчетвером в одной комнате живут.

Мне не хватает общения с ней. Я почти ничего не знаю о её жизни. Вот даже если я позвонила ей по какому-то поводу, то ищу уважительную причину. Если я не вовремя, допустим, позвонила, то она выключает звонок и не перезванивает. Такое впечатление, что-то ли совсем не нуждается, то ли обиженная какая-то. Приезжала ко мне, всю ночь мы общались. Всё вроде бы хорошо. Уехала, и опять ни звонков, ничего. Я, конечно, очень по ней скучаю. И переживаю за неё. Потому что получается, что хоть я её и приняла, но она всё равно одна — больше же никто не принял её из родственников, кроме меня. Я, в общем, как родительница ей не навязываюсь. Но хочется больше знать о ней и помочь ей, если это возможно, если она в чём-то нуждается.

Источник

Татьяна
Модератор
 
Сообщения: 682
На форуме с июня 2019
Гендер: Женский

Вернуться в Для тех, кто рядом

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron